Бескрылые птицы. Цитаты

[meladan]

 

Начала читать роман "Бескрылые птицы" Луи де Берньера, изданный в России под одной обложкой с еще одним его произведением, "Мандолина капитана Корелли" под общим названием "Война и свет". Узнала об этой книге довольно давно от ya_exidna (Яна, спасибо!!!), потом не раз встречала рекоммендации прочитать ее, но не могла найти ни в бумажном варианте (давно не переиздавали, видимо - а зря!), ни в электронном. Не так давно, наконец, нашла, и читаю сейчас запоем, хоть и сжимается и болит сердце от этого текста, от этой темы. 

Почему "Бескрылые птицы"? Потому что прообразом описываемого в ней городка в ликийских горах турецкого побережья является реально существующий Каякёй - деревня-призрак Левисси, она же Кармилассос, полностью покинутая жившими там греками... Помните, я не так давно писала о ней:
Ликийский путь-2011. День 4. Из Fethiye в Kayaköy
Ликийский путь-2011. День 4. Деревня-призрак Kayaköy
Ликийский путь-2011. День 4. Церкви призрачной деревни Kayaköy

По ходу чтения решила выписывать для себя некоторые фрагменты. В одной цитате, чтобы она не стала спойлером, заменила имена на местоимения. Но должна предупредить: текст этой книги способен вызвать неслабый butthurt и прищемить самые различные чувства - религиозные, национальные и относящиеся к прочим групповым идентичностям. Вне зависимости от истинности изложения исторических фактов и реалий (как все было на самом деле, никто из нас никогда не узнает, как бы наука не "шагнула вперед"... но что-то мне подсказывает, что совсем не так, как написано в учебниках истории любой из стран нашего мира), тем не менее, считаю нужным слушать и слышать.


***


Нам тогда довелось узнать о куче стран, про которые мы слыхом не слыхивали. Обучение вышло быстрым, хотя многие и сейчас никак не разберутся. Мы узнали, что наших христиан иногда называют «греками», хотя мы-то частенько обзывали их «собаками» и «неверными», но без злости, с улыбкой. У них тоже для нас имелись свои прозвища. Желая обидеть, они называли нас «турками», хотя мы говорили про себя «оттоманы» или «османы». Потом оказалось, мы и вправду турки, чем стали гордиться, как новыми башмаками, которые сначала жмут, а потом разнашиваются и сидят превосходно. В общем, мы обнаружили, что действительно есть такая страна «Греция», которая желает тут хозяйничать, разделаться с нами и отобрать нашу землю. Прежде мы воевали с русскими, так что знали о них, но кто такие итальянцы? И всякие другие франки? Мы вдруг узнали, что есть народ по прозванью «немцы», а еще «французы», и есть такая Британия, которая правит половиной мира, о чем мы и не ведали, но никто не объяснил, зачем им понадобилось заявляться сюда и обрекать нас на тяготы, голод, кровопролитие и слезы, зачем они играли нами и превратили наш покой в муку.
Я виню этих франков, виню властителей и пашей, чьих имен, наверное, никогда не узнаю, виню церковников разных вер и всех, кто позволил своим солдатам быть волками, говоря им, что это нужно и доблестно. Я и сам был немного волком, и теперь сгораю со стыда из-за того, что ненароком сотворил со своим сыном Каратавуком. За долгие годы войн слишком многие научились разжигать в сердце своем ненависть, предавать соседей, насиловать женщин, воровать и лишать крова, призывать Бога, свершая дьявольское дело, распаляя себя злостью и творя непотребства даже над детьми. Многое чинилось просто в отместку за подобные зверства, но, знаете, будь земля завалена снегом, а вина — собольей шубой, я бы замерз, но ее не надел.
Однако виню я не только себя, власть имущих, земляков анатолийцев и свирепых греков. Еще виновата злая судьба. Ею обласканы единицы, а обижены многие, но в результате всех овец подвесят за ноги на крюк мясника, и всякое пшеничное зернышко, где бы ни выросло, окажется под жерновом.

***

С тех вихревых времен мир снова и снова познает, что раны предков кровоточат у потомков. Не знаю, получит ли кто прощение, сгладится ли когда нанесенный урон. Однако хватит об этом. История начинается, и бьющий себя по щекам не должен вопить.

***

Этот учитель, дурной человек, вечно баламутил. Мы все говорили на турецком, а знавшие грамоту писали греческими буквами. Но этот Леонид был из баламутов, заявлявших, что христиане должны говорить на греческом, а не на турецком. Он заставлял детей учить греческий — все равно что камни жевать, — и разжигал в них обиду россказнями о том, как мы, османы, забрали у греков землю, принадлежащую им по праву. Я слыхал, некогда этим краем владел народ, называвшийся ликийцы, но греки отняли у них земли. Что же этот учитель не говорит детям, что первоначально вся земля была краденая? Почему не скажет: «Давайте отыщем ликийцев и вернем им землю»? Этот учитель подобен типам, каких у нас было полно — брызгают водой на сковородку с кипящим жиром, чтобы и себя обжечь, и других. Напоминает мне притчу о ходже Насреддине, имевшем буйвола с огромными рогами. Ходже очень хотелось посидеть меж рогов, будто на троне, но он сдерживался. И вот однажды, когда зверюга почивала в траве, ходжа не устоял перед соблазном и велел жене помочь ему забраться на башку буйвола. Животное поднялось и швырнуло ходжу в воздух, тот рухнул на несчастную жену, и оба поранились. Насреддин сказал: «Иногда, жена, ради моих желаний приходится пострадать нам обоим».

***

В общем, ходжа был невероятно ученым и знал больше арабских и персидских слов, чем все арабы и персы вместе взятые. Иногда не поймешь, чего он говорит. Или толкнет речь минут на пять, перемежая ее всякими «несмотря на», «однако», «тем не менее» и «с другой стороны», и до последнего слова не догадаешься, к чему он клонит. Вот вам преимущества образования.
Никто не понимал, почему ходжа предпочел быть простым имамом, когда мог стать судьей, муллой или ученым. Говорили, он нахватался идей, которые не нравились закоснелым мудрецам старой школы, но я считаю, что он выбрал простую должность имама, чтобы побольше копаться в земле. Имам был заядлым огородником.
Звали ходжу Абдулхамид, и в его жизни были две большие радости: жена и лошадь, хотя неизвестно, кого он ценил больше. Что касается жены, имам любил историю о ходже Насреддине, которого спросили, когда наступит конец света. Ходжа ответил: «Конец света произойдет дважды. Сначала — когда умрет моя жена, а потом — когда скончаюсь я сам». Не могу сказать, что я знал жену имама — она родом из других мест. В те дни обычай запрещал справляться даже о здоровье жены и любых родственниц мужчины, и потому о них никто ничего не знал, если только мужчина сам не рассказывал. Теперь многое переменилось, но не все к лучшему. Нынче женщины не скрывают лицо под чаршафом, и мужчина, женатый на уродине, не может хвастаться ее красотой в кофейнях. Вот христианки всегда ходили с открытыми лицами, и у их мужей не было никакой возможности приврать, а многие христианские девушки так и не стали невестами.
Кобыла имама по кличке Нилёфер была поразительно красивой серебристой масти, и он ее очень холил. Начищал латунное подперсье с выгравированными стихами Корана. Вплетал в гриву зеленые ленты с медными колокольчиками. У кочевников, направлявшихся в горы Бей, купил высокое роскошное седло. Имам купал и выскребал лошадь, смазывал душистыми маслами, чтобы отпугивать насекомых. Часто можно было видеть, как он одной рукой обнимает ее за шею, а другой поглаживает бархатистые ноздри и нашептывает в ухо ласковые слова. В результате кобыла вела себя капризно и взбалмошно, как черкесская наложница, но сердце замирало, когда имам в белом тюрбане, намотанном поверх фески, и развевающемся зеленом плаще скакал на ней легким галопом. Наездник он был достойный наших предков, пришедших с востока. Говорят, мужчина больше всего мужчина, когда он верхом на жене или на лошади.

***

Далеко от Эскибахче и Додеканеса, за Эгейским морем рождается человек Судьбы. Это происходит за девятнадцать лет до рождения Филотеи, в 1881 году по григорианскому календарю, и вот она, ирония европейской истории: Македония дарит миру величайшего турка, как некогда подарила самого знаменитого греческого завоевателя.
В 1881 году Македония — дом для влахов, греков, болгар, турок, сербов, славонцев и албанцев. В Салониках, где рождается ребенок, проживают также «франки» многих европейских наций и обитает огромная колония евреев, чьи предки бежали от гонений из Испании. Половина этих евреев исповедует ислам, поскольку их древних родичей разочаровали неудачи самопального мессии в семнадцатом веке. Правда, к концу Второй мировой войны евреев в Салониках не останется — уничтоженные фашистами, они сгинут вместе со своим чудным староиспанским языком.
Ребенок приходит в мир, где уже давно посеяны семена фашизма, ждавшие лишь проливного дождя. Растревоженные Австро-Венгрией и Россией, разные народы Балкан и Ближнего Востока отрекаются от долгого совместного существования и взаимозависимости. Смутьяны-идеологи выдвигают доктрины отделения и превосходства над другими нациями. Звучат лозунги: «Сербия для сербов, Болгария для болгар, Греция для греков, турок и евреев вон!» Нации перемешивались веками, но никто не задумывается, что представляет собой серб, македонец, болгарин или грек в чистом виде. Довольно того, что находятся приспособленцы, которые называют себя освободителями и борцами за свободу, но используют идеи, чтобы стать бандитами и местными героями в войне всех против всех. Мустафа приходит в мир, где стремительно рушатся закон и порядок, где грабить выгоднее, чем работать, где искусство сохранения мира становится все невозможнее, а человеческая терпимость все незначительнее.

***

"А чего это вы так скривились и плюнули? Потому что я упомянула имама? Зачем это я турка вспомянула? Вы сначала подумайте, а потом уж плюйтесь. Может, я теперь и греческой нации, но тогда-то была настоящая турчанка, и этого не стыжусь, я не одна такая, тут полно людей вроде меня, что перебрались из Анатолии, потому что у них не было выбора. А вы знаете, что я даже по-гречески не говорила, когда сюда приехала? Мне и сейчас еще сны снятся на турецком. Я тут оказалась, потому что христиан изгнали и всех нас посчитали греками. Те, кто правит миром, ничегошеньки не понимают, как все на самом деле запутано. Вот меня называют турчанкой и думают, что оскорбляют, но здесь лишь полправды, и мне нечего стыдиться. Когда я только приехала, меня обзывали «туркой», вовсе не ласково, лезли вперед меня, отталкивали и сквозь зубы бранились, когда я проходила мимо. Понимаете, я не такая, как вы. Вам с детства вдолбили, что все турки — дьяволы, но вы же с турками никогда не встречались, да, наверное, и не встретитесь, вы ни черта в этом не смыслите, все беды и происходят из-за таких невежд, как вы. Так что нечего плеваться, когда я говорю про имама, да, он турок и святой, а если вам это не по нраву, я могу поговорить с кем-нибудь другим, в ком разумения побольше. Вот что еще я вам скажу, и мне плевать, нравится вам это или нет: пока сюда не перебрались толковые христиане с Малой Азии, вы тут жили как собаки и ни черта не соображали; на острове-то никого уж почти не оставалось, потому что весь мало-мальски смышленый люд убрался отсюда, и я не потерплю плевков, когда говорю про имама. Но раз уж мы об этом заговорили, напомню вам кое-что, чего вы, наверное, и знать не желаете: за сотни лет ига турки не причинили нам и десятой доли того зла, что греки сотворили друг другу в гражданской войне, а уж я, поверьте, об этом знаю."

***

Вечером священник отец Христофор и имам ходжа Абдулхамид столкнулись у гробницы, куда явились с одной целью — выяснить, не их ли паствы незнакомец. К тому же их, как и детей, а может, даже сильнее, томило любопытство, особенно после того, как ребятишки всем рассказали об уродстве пришлеца.
Ходжа Абдулхамид, спешившись с норовистой изящной Нилёфер, на всякий случай привязал ее к кусту олеандра, и тут с другой стороны появился взмокший от подъема по крутому склону отец Христофор, который выбрал путь короче, но труднее.
Коснувшись правой рукой груди, губ и лба, Абдулхамид сказал:
— А, имансиз-эфенди, ияй акшамлар.
Священник улыбнулся, повторил цветистый жест и ответил:
— И вам добрый вечер, апистос-эфенди.
Оба уже много лет с удовольствием приветствовали друг друга «господин неверный», один по-турецки, другой по-гречески, и водили сердечную дружбу, основанную на взаимном уважении, но сдерживаемую опасением, что их прихожане подобного приятельства не одобрят. Они приходили друг к другу в гости только затемно, охотно проводили ночи напролет в долгих, а иногда горячих богословских дискуссиях, которые изводили их домашних, не давая уснуть, и обычно заканчивали тем, что кто-то из двоих говорил: «Ладно, в конце концов, мы оба — слуги Книги».

***

Однажды Мустафа оказывается на железнодорожном вокзале со своим поэтичным другом Омером. Военная лихорадка разгорается, войска грузятся в эшелоны. Группа дервишей в высоких остроконечных шапках и широких одеждах изо всех сил дует в дудки и флейты, лупит тарелками и грохочет в барабаны, исходит слюной, верещит и вращает глазами. Обычные люди вокруг заражаются истерикой, вопят и падают в обморок в припадке фанатизма.
Видя это, пораженный Мустафа Кемаль испытывает жгучий стыд за свой народ. Кровь приливает к щекам, гнев перехватывает горло. Он угадывает явные симптомы духовной и умственной незрелости, чует возмутительную отсталость, полную неразумность и легковерие, готовые выйти на поверхность, и все больше убеждается, что ислам тянет его народ назад и держит за дверью, которая отделяет средневековье от современности. Он никогда не поймет, почему столь многие хотят оставаться за этой дверью во мраке своего узкого кругозора и постоянно ищут утешения и опоры в предвзятых, однако неизменных постулатах.

***

Предусмотрительные женщины захватили с собой Филотею, чья миловидность несомненно растопит даже твердокаменное сердце Леонида-учителя. Неподалеку с занятым видом болтался Ибрагим, никогда не спускавший с девочки зоркого собственнического взгляда. У двери висела клетка с щеглом, и женщины, дожидаясь, пока учитель откроет, совали сквозь прутья пальцы, посвистывали и щебетали.
Отворив дверь, Леонид тотчас сообразил, что его снова втянут в какую-нибудь нелепую затею и придется потакать сумасбродным идеям упрямых людей. С разумными просьбами никто никогда не обращался, и при виде женщин у него ухнуло сердце. Учитель терпеть не мог турецкого языка, но в городе все только на нем и говорили, уснащая речь обрывками из персидского, арабского и греческого. Леонид пребывал в неизбывной тоске по Смирне, которую воспоминания и привычка к недовольству превратили в фантастический город великой цивилизации, будто он точно так же не кишел разнообразными левантийцами и турками. Учитель опустил взгляд на Филотею, которая, стоя на одной ноге, сложила руки на макушке (одна из многих бессмысленных поз, излюбленных детьми), и на сердце у него потеплело. «Какие яркие глаза», — подумал он.
...
Леонид чуть улыбнулся. Недавно он ознакомился с последней европейской теорией в области просвещения, где говорилось, что девочки должны получать начальное образование, поскольку матери первыми всерьез влияют на сыновей, из чего следует, что ученики с большим успехом постигали бы науки, если б женщины начинали подготовку мальчиков еще до школы. В подобных вопросах Леонид придерживался передовых взглядов, и ему подумалось, как было бы чудесно вести класс девочек, да еще таких неотразимых, как Филотея. Появился бы шанс научить будущих матерей говорить на чистом греческом, что, возможно, облагородило бы речь их сыновей.
...
Сбивчиво, вперемежку с ахами и охами Айсе, Поликсена изложила цель своего визита, повергшую Леонида в изумление, — с такими странными просьбами еще никто не обращался.
— Вы серьезно? — спросил учитель. — Или это шутка такая? Ничего подобного я не слышал.
Поликсена, пораженная, что образованный человек не знает простых вещей, постаралась сохранить терпение.
— Ну пожалуйста, — просила она. — Не так уж это сложно.
— Вы хотите, чтобы я написал на этом голубе?
— Да, всего лишь.
...
— Я не хочу, чтобы вы писали чернилами, — твердо заявила Поликсена. — Пишите этим. — Она вручила Леониду закупоренный пузырек с причудливо скособоченным горлышком.
— Но это вода! Кто же пишет водой?
— Макайте перо и пишите, — полыхнула глазами женщина: ее уже раздражали досадные отнекивания учителя. — Это не вода, а слезы.
— Слезы?!
— Да, слезы. Когда маму похоронили, я каждый день приходила на кладбище и плакала. Это мои слезы.
Не в силах скрыть удивления, Леонид поднял пузырек на просвет.
— Боже праведный! — воскликнул он. — Я и представить не мог, что люди до сих пор этим занимаются!
— Многие так поступают, — сообщила Поликсена. — Но мало кто собирает столько слез.
...
Покачивая головой и сопя, Леонид покорился женщинам, которые достали из клетки несчастную голубку и успешно ее обездвижили. Айсе двумя пальцами зажала птице ноги, а Поликсена ладонями прижала крылья. Выгибая шею, голубка отчаянно озиралась, Филотея обеими руками держала пузырек, а Леонид, обмакнув перо, приготовился писать. Поликсена продиктовала:
— Так. «Любимая мама, мир праху твоему, ибо все увидели, что ты невиновна. Твоя дочь Поликсена, которая шлет тебе эту весточку и никогда тебя не забудет».
Леонид поморщился: послание было составлено на возмутительной смеси паршивого турецкого и дрянного греческого. Мелькнула мысль: пиши что угодно или вообще ставь закорючки — бабы не догадаются. Но учитель подавил в себе непрошеное высокомерие и, обмакивая перо в пузырек со слезами, добросовестно вывел послание на птичьей спине, хотя получалось так-сяк — на перьях толком не напишешь, и не видно, что уже написал.
— Ваша мать умеет читать? — спросил он.
— Нет, — ответила Поликсена.
— Тогда как она это прочтет? — Леонид дернул ртом и снисходительно вскинул бровь.
Женщины переглянулись, и Поликсена, жалеючи посмотрев на учителя, терпеливо объяснила:
— В садах по ту сторону реки грамотные найдутся, кто-нибудь ей прочтет.
— Буквы же не видны.
— Мертвые умеют читать слезы.
— Понятно, — в некотором смущении сказал учитель, опуская бровь.
...
Когда визитеры с голубкой ушли, учитель вернулся в дом и раскрыл сверток. В нем лежал небольшой, но соблазнительный сладкий клад: лукум, тулумба татлиси и везир пармаги. У Леонида потекли слюнки, он устроился на стуле и, запихивая в рот сладкие лепешки с оладьями, размышлял: «Невероятно! Ведь это наследники Александра, Константина и Сократа! Совсем как дети!»
...
Поликсена поцеловала голубку между крыльев и велела Филотее сделать то же самое. Девочка удивилась: на вид мягкие перышки оказались твердыми и упругими. Поликсена подбросила голубку в воздух. Птица взлетела, кругами поднимаясь все выше, а женщины махали ей вслед и кричали: «Счастливого пути!» Поликсена запрыгала от радости:
— Она полетела на восток! Видели? На восток!
Она подхватила спорхнувшие с высоты два мягких перышка и велела дочери сохранить их на память.
Филотея висла на руках Поликсены и Айсе и болталась корзинкой, когда те спускались с холма, радостно обсуждая, как все хорошо получилось. Проходя мимо дома Леонида-учителя, Айсе округлила глаза и прошептала:
— Невероятно! Такой образованный мужчина, а не знает, как отправить весточку усопшим.

***

С тяжелым, сопротивляющимся сердцем, но внешне решительный и непреклонный, он, понимая, что иного выхода нет, поволок жену на площадь.
Толпа собралась мгновенно — он знал, что так и будет, что людей сгонят сюда низменные побуждения и любопытство. Не часто увидишь, как муж открывает волосы жены для позорного всеобщего обозрения, и такое публичное оскорбление женщины могло означать только одно. Голос его дрожал от гнева из-за содеянного и ужаса перед тем, что предстояло, когда он крикнул толпе:
— Эта женщина моя жена! Она шлюха и прелюбодейка!
Она спокойно убрала волосы под шарф. Он опустил голову, когда жена взглянула на толпу и просто сказала:
— Я виновата и не хочу жить. Убейте меня. В этом мерзком городе все вы псы и волки.
Первый камень, брошенный, словно в шутку, нерешительной рукой, упал у ее ног. Она посмотрела на него и улыбнулась. Второй камень, пущенный смелее, ударил ее в бедро. Третий пролетел рядом с головой и отскочил от ствола платана. По толпе прокатился звериный рык, в людях взметнулось омерзительное зло, что появляется словно из ниоткуда, когда дозволена подлость в личине праведности. Женщины, чьи сердца обычно полнились нежной заботой, с визгом швыряли камни. Дети, кого родители лупили за бросание камнями в собак, дрались из-за булыжников, чтобы запустить ими в девушку. Мужчины, считавшие недостойным ударить женщину, заходились кобелиным лаем и хватали с земли камни. Обычно спокойные, благопристойные лица исказило жестокое ликование, и люди уже получали удовольствие от своей злобной дикости. Маленькому человеку приятно уничтожить избалованное благоухающее существо из недоступной для него жизни.

***

В те дни округа кишела головорезами, в основном из дезертиров. Происки Великих Держав и давнее неистовство Балкан втягивали османское государство то в одну, то в другую истощающую, кровопролитную и деморализующую войну. Рекруты вдруг понимали, что их забрали на неопределенный срок и закинули на чужбину за сотни миль от дома, где женщины рвали жилы, отчаянно пытаясь в одиночку управиться с хозяйством. Сотни тысяч Пенелоп порою вечно ждали мужей, которых судьба швыряла из беды в несчастье. В довершение бед, христиане, добившиеся равных прав, больше не освобождались от воинской повинности, как в старину, и теперь дикие места Анатолии кишели преступниками, многие из которых сносно освоили искусство жестокости, а воровали все.

***

Леонид-учитель тоже отправлялся в путешествие пешком и уже представлял страшные волдыри и близкую усталость. Он собирался навестить родных, хотя в их семье не особенно любили друг друга. Главным же было участие в собрании тайного общества, которое плело византийские интриги, ставя целью возвращение Греции земель, захваченных оттоманами столетия назад. Британия более не горевала по французскому престолу, Испания не требовала возвращения Нидерландов, а Португалия не имела притязаний к Бразилии, но всегда найдутся те, кто не может позволить прошлому исчезнуть, и среди них сербы, которые вечно будут мучиться мыслью о потере Косово, и греки, которым никогда не даст покоя падение Византии. Леонид был одним из них и далеко не одинок. Его преследовали прекрасные видения, в которых Константинополь вновь становился столицей греческого мира, и, как у всех подобных мечтателей, эти фантазии зиждились у него на незыблемой вере, что его народ, религия и образ жизни превосходят другие и потому должны быть приняты всеми. Такие люди, даже столь ничтожные, как Леонид, двигают историю, которая, в конечном счете, не что иное, как мрачное сооружение, возведенное из человеческой плоти, искромсанной во имя великих идей.

***

Наконец открыто объявляется революция, Султан посылает войска на ее подавление, но солдаты присоединяются к революционерам. Красавец Энвер выступает с балкона отеля «Олимпийский Дворец» и провозглашает новую турецкую политику. Отныне никаких привилегий отдельным этническим и религиозным группам, у всех равные права и обязанности. В Салониках царит эйфория. Раввины обнимаются с имамами, изумленные политические узники выходят на свободу. Агентов Султана убивают, прохожие плюют на их трупы, валяющиеся на улицах.
Кемаль терпеть не может людей, подобных Энверу: правоверный и почтенный мусульманин, не пьет, не курит, тщеславен и педантичен. Мустафа завидует его лидерству и успеху, но не ждет от них ничего хорошего. Он понимает, что Энвер хороший армейский офицер, но не обладает нужными лидеру качествами. Мустафа злится, потому что остро чувствует собственное превосходство.
Революция непродуманна, нет ни плана, ни идеологии, кроме стремления вернуть империи былую силу. Революционеры не осознают мощь и соблазн новых националистических течений. Христиане не особенно рады обретенному праву исполнять обязательную воинскую повинность и стать свободными турецкими подданными, и вскоре младотурки понимают, что не сдерживают, а ускоряют развал империи. Болгария провозглашает независимость. Крит заявляет о присоединении к Греции. Австрия незаконно и беспринципно аннексирует Боснию и Герцеговину, чем дает толчок зловещим событиям, которые больше чем на столетие изменят весь ход европейской истории.

***

Юсуф был неумолим и непреклонен во всем, что касалось веры. Родом из Коньи, он отличался от здешних мусульман-полукровок, которые были ни то ни се: женившись, меняли веру, открыто или тайком пили вино с христианами, клянчили в молитвах помощь у матери Иисуса, не спрашивали, что за белое мясо подается к столу, и отправлялись в могилу, держа в руке серебряный крестик, завернутый в клочок страницы из Корана, ибо считали, что в гонке к спасению разумно ставить на двух верблюдов. Юсуф-верзила презирал таких людей. Величайшее проклятие религии: достаточно любой малости, чтобы любимый ближний превратился в заклятого врага.

***

С 1189 года по мусульманскому календарю, что соответствует 1774 году в христианском летосчислении, Российская империя, захватывая новые земли, применяла политику религиозной чистки. В Крыму, на Кавказе и в южной Украине, в Азербайджане, в Карсе, Ардагане и Лазе русские уничтожали и изгоняли мусульманское население, затопляя Османскую империю беженцами, с которыми та не справлялась. Невозможно подсчитать количество убийств и вообразить способы, какими они совершались. То был нескончаемый холокост, но, в отличие от более известного, времен Второй мировой войны, мир его не запомнил, поскольку он не предавался гласности ни тогда, ни после. Не воздвигались памятники, не вносились памятные даты в календари, не служились панихиды и задним числом не делались благочестивые выводы в назидание потомкам. Территории уничтоженного населения русские заселяли христианами, отдавая предпочтение славянам, а в их отсутствие довольствовались армянами.
Любопытно, что русские, называющие себя христианами, как и многие другие номинальные христиане в истории веры, не придавали ни малейшего значения ключевому завету Иисуса Христа, который учит возлюбить как самого себя ближнего, а также проклинающих и ненавидящих нас. Для христиан это не имело значения, поскольку главные эпифеномены любой религии — возникновение и расцвет лицемерия, мании величия и психопатии, и при основании религии первыми гибнут намерения ее основателя. Можно представить, как Иисус с Магометом угрюмо почесывают головы в раю, сличая записи, а потом оплакивают свои напрасные усилия и страдания, которые привели лишь к созданию двух монументальных гробов повапленных.
Неудивительно, что православные армяне, к несчастью для себя, поддались на уговоры собственных пастырей поддержать русских в борьбе против соплеменников-оттоманов и многие вступили в российскую армию. Соответственно, приливные волны сражений заносили беспринципных армянских поселенцев на территории, недавно очищенные от мусульман. Чего же удивляться, что для оттоманских ушей слово «армянин» стало подлинным синонимом предателя, и сотни тысяч армян, разбросанных по империи, жили в напряжении и опасности, обитая бок о бок с оттоманами иных исповеданий и народностей, которые не делали различий между армянами и не разжимали занесенный кулак лишь потому, что конкретный армяшка вообще-то протестант, католик или верноподданный Султана.

***

Столкнувшись со старыми обычаями, беспринципными вендеттами и родовыми кланами, планы младотурков по искоренению коррупции и кумовства, изменению системы образования и модернизации вооруженных сил сходят на нет. Подавляющее большинство населения глубоко консервативно, для него Султан — глава всех мусульман, земная тень Аллаха. Бунтовать против него или соперничать с ним равносильно святотатству. Старорежимные чиновники оказываются саботажниками и двурушниками. Депутаты нового парламента — турки, греки, арабы, албанцы, евреи, сербы, армяне, болгары и влахи — преследуют лишь корыстные этнические интересы. В армии зреют волнения, поскольку офицеры из низов понимают, что уменьшились их шансы на дальнейшее продвижение по службе. Недовольство в воинских частях, выведенных из Стамбула по причине их сомнительной благонадежности. «Союз Мухаммеда» поднимается на борьбу с безбожием младотурков, сражается за принятие закона шариата и недопущение к военной службе верующих студентов, проваливших экзамен по религии. Пресса, которой восстановленная конституция дала свободу, громогласно беснуется, как собака, что лает на луну, сама не зная зачем. На Галатском мосту убивают оппозиционного журналиста, и его похороны выливаются в демонстрацию протеста.
В апреле 1909 года вспыхивает мятеж в армейских частях, которых сочли благонадежными и направили в Стамбул. К военным присоединяются исламские студенты и преподаватели, они идут маршем на парламент, выкрикивая «Требуем Священного Закона!», убивают морского офицера и двух политиков, которых с кем-то перепутали. Младотурки посылают из Салоник воинскую часть, где Мустафа Кемаль командует дивизионом, и мятеж подавляют. Султан низвергнут, он падает в обморок на руки старшего евнуха при сообщении, что его отправят в Салоники. Дрожащего мягкотелого брата Султана освобождают от тридцатилетнего домашнего ареста, дабы возвести на престол. Вешают восемьдесят контрреволюционеров, среди них лидера «Союза Мухаммеда» и даже одного несчастного, который смешивал Султану табак. В Адане запальчивый номинальный христианин архиепископ Мушский подбивает соплеменников армян взяться за оружие и убивать мусульман. Ответная реакция приводит к сожжению города и бойне, в которой погибают двадцать тысяч армян и две тысячи мусульман. Прибывает Чемаль-паша, он прекращает беспорядки и казнит сорок семь виновных мусульман и одного армянина.

***


Я пока прочитала только треть книги, вероятно - to be continued.