L'amour est un soleil

...Я открыла окно, чтобы впустить солнце
Пока ты крепко спал
Я сварила чёрный кофе, чтобы посмотреть, не сплю ли я
Я не хотела в это верить, верить в это ещё раз

Любовь - это солнце, которое часто согревало мне сердце
Но когда оно пылает слишком сильно, оно меня пугает
Ты приходишь, и ты даёшь мне желание жить,
И я, которая ещё вчера
Хотела броситься в пустоту,
Впервые испытываю нежность другого тела
А любовь - это солнце, которое вновь сияет на моих щеках
Мы создадим себе мир, где мы возьмёмся за руки
Ты мне дашь силу идти дальше
Любовь - это солнце, которое часто обжигало мне крылья
Но скажи мне, что с тобой так не будет
Ты приходишь, и ты даёшь мне желание жить,
И я, которая ещё вчера
Хотела броситься в пустоту,
Впервые испытываю нежность другого тела
А любовь - это солнце, которое вновь сияет на моих щеках
Ты приходишь, и ты даёшь мне желание жить,
И я, которая ещё вчера
Хотела броситься в пустоту,
Впервые испытываю нежность другого тела
А любовь - это солнце, которое вновь сияет на моих щеках

http://belcatya.narod.ru/helenesegara/

Информация к размышлению на ТУ САМУЮ ЕДИНСТВЕННУЮ тему

>..Недооценка надличностного, литургийного харак­тера брака становится часто причиной дисгармонии в половой сфере и даже оказывается причиной распада семей, строив­шихся на личной симпатии и общих духовных интересах. Здесь уместно процитировать Фромма. Анализируя причины распада любви в обществе потребления, Эрих Фромм указывает на то, что достижение успеха в брачной жизни с какого-то момента стали рассматривать в этом обществе как проблему правильного выбора объекта любви, а не способности любить, и не последнюю роль в этой перемене сыграла, как ни странно, свобода в выборе будущего супруга.

«В викторианскую эпоху любовь в большинстве случаев не была спонтанным, личным переживанием, которое впоследствии приводило бы к вступлению в брак. Напротив, брак основывался на соглашении... Любовь же, как предполагалось, должна была возникнуть и развиваться после заключения брака. В сознании последующих поколений стало утверждаться понимание ценности романти­ческой, идеальной любви» (некое творение Фромма, с.17 - какое именно в ссылках к данному тексту означено номером98, самой смотреть лень))).

Счастливых браков от этого стало немногим больше: «действительно любящие друг друга муж и жена представляются исключением» (там же, с. 155), но зато более широкое распространение получила одна из форм псевдолюбви.

«Нередко можно найти двух людей, влюбленных друг в друга и не испытывающих любви больше ни к кому. На самом деле их любовь - это эгоизм двоих. Два человека отожде­ствляются друг с другом и решают проблему одиночества, уве­личивая единичную индивидуальность вдвое... Их переживание соединенности - иллюзия. Истинная любовь делает свой выбор, но в другом человеке она любит все человечество, все, что есть живого. Она предпочтительна только в том смысле, что я могу соединить себя целиком и прочно лишь с одним человеком... Эротическая любовь имеет одну предпосылку: в сущности, все человеческие существа одинаковы, мы все часть Единства. А раз так, то не должно быть никакой разницы, кого любить. Любовь должна быть актом воли, решимостью целиком соединить свою жизнь с жизнью другого человека. В этом - рациональное зерно идеи нерасторжимости брака, как и обоснование многих форм традиционного брака (в котором, например, два партнера никогда не выбирают друг друга, предоставив выбор своим близким, притом ожидается, что они будут взаимно любимы и счастливы). Для современной западной культуры эта идея оказалась от начала и до конца неприемлемой. Некоторые считают, что любовь должна явиться результатом спонтанной, эмоциональной вспышки, внезапно возникшего непреодолимого чувства. С этой точки зрения важны лишь ха­рактерные особенности двух захваченных порывом индивидов, а не тот факт, что все мужчин - часть Адама, а все женщины — часть Евы» (там же, с.72).

Если в рассуждениях Фромма о главной созидательной силе брака заменить волю на содействующую человеку благодать, его идеи ока­жутся в полном соответствии с тем, чему учит традиционное право­славие.
Отличие в том, что Фромм не зовет вернуться к нравам вик­торианской эпохи. В цитированной книге, написанной в первые годы сексуальной революции в Европе, помимо пессимизма звучит вера в человека и в то, что кризис в отношениях между людьми должен быть преодолен на путях свободы:
«Сегодня в этом отношении может быть отмечен некоторый прогресс: люди стали более реалистично и трезво смотреть на жизнь, и многие уже больше не считают, что испытывать к кому-либо сексуальное влечение - значит любить. . Этот новый взгляд на вещи способствовал тому, что люди стали честнее...» (с. 155).

http://reshma.nov.ru/psycology/family/cerkov_pol_2.htm

Дак выпьем же за то.... чтобы и мы стали честнее... мда

(no subject)

Половая жизнь, хотя и максимально сплетается в мо­ногамном браке с взаимоотношениями личностного плана, все же остается самостоятельной сферой, и критерии ее греховности или святости следует все же искать не вне, а внутри стихии пола. <...>
Один из подходов связан с различением положитель­ного и отрицательного эроса в человеке: творчески-созидательного и разрушительного начал. Хотя элементы садомазохизма принципиально неустранимы из жизни пола, всякое половое соитие, проходящее под сенью Христовой любви, способно чудесным образом преображать и просветлять звериное и демоническое начало в человеке, насыщая его и одновременно смиряя так, что постепенно происходит очищение и освобождение чувственной сферы и воображения человека от призывов тьмы. Происходит то, о чем пророчествовал Исайя: «И лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи» (Ис.11.7-8). Неистовость чувственности доброхотно начинает питаться тою же пищей, что и терпение, под легким ярмом любви, и в той норе, где раньше кишели гады, оказывается пусто, когда в нее закрадывается вечно юная нежность.
Напротив того, всякое соитие, посвященное духам зла, представляющее собой по сути идолослужение, или блуд, растравливает и раздразнивает зверя, не насыщая его, но делая его голод еще более мучительным и свирепым. Ядовитые испарения разросшегося чудовища заволакивают сознание, и оно, плененное им, начинает ублажать его картинами, в которых мучительство, уродство и страх все более занимают место благодарения, красоты и блаженства.

(no subject)

Другой подход связан с таким явлением идолопоклон­нического сознания, как магизм. Существует немало аргументов в пользу того, что идолопоклонство как совре­менного, так и древнего человека возникает на почве не столько боязни перед высшими силами, сколько стремле­ния подчинить их себе. Поклонение идолам происходит из нежелания подчиняться Богу. "Божество в глазах древних нередко представлялось как враг, соперник и конкурент. В желании овладеть Его силами и поставить их себе на службу заключена самая суть магии, прототипом которой был Первородный грех... В магизме более всего выразилось эгоистическое самоутверждение человека, его воля к власти" (А.Мень).

Применительно к половой любви такой магический вид идолопоклонства, или блуда, проявляется в отказе челове­ка относиться к эротическим состояниям как к дару свыше. Прибегая к известному мифологическому образу и иносказанию, классическая культура не только отдавала дань приличию, но и выражала веру в неподвластность эротической энергии человеку.

В современный обиход, напротив, прочно вошло выражение to make love - заниматься любовью, или, точнее, делать любовь. И в этом выражении запечатлелась кощунственная идея приписывать себе ту способность, которая принадлежит только Святому Духу.

В практических своих последствиях эта идея приводит к отказу подчиняться спонтанности эротических порывов и эксплуатировать эротическую энергию по собственной воле. В какой-то мере и в каких-то случаях такое стремление может быть и оправданным, и достижимым. Но переступание этой меры, совершенно неопределимой теоретически, на практике немедленно заявляет о себе острым ощущением греха, которое и должно восприниматься как совершенно объективное выхождение из-под сени любви в область магии и святотатства.
В более широком смысле это явление имеет место всякий раз, когда человек своим излишним любовным действием, превышающим меру его вожделения, вызывает пресыщение любовью и испытывает связанное с ним отвращение, когда он не в безудержности влечения, а по собственному произволению начинает что-нибудь вытворять или же имитировать экстатическое состояние.
В духовном плане такое магическое своеволие в любви является вхождением за завесу, бесчинством, в результате которого со своевольниками происходит то же, что с прародителями. Световидные облачения, накинутые Эросом на любовников, падают, перед ними вместо красоты тела открывается его постыдная нагота и несовершенство, и они с ужасом отвращаются друг от друга.

В таком (и только в таком) смысле можно разделить уверенность наших манихеев в том, что всякое любо-деяние (love-making) есть грех.
Беззаконием в этом смысле являет­ся не страстность, а, напротив, бесстрастие в половой любви,
и потому подверженными этому виду греха, по самому положению вещей, оказываются как раз те, на кого меньше всего можно было бы подумать: люди с понижен­ным эротическим темпераментом.
Но с этой же точки зре­ния находят оправдание те формы религиозной сексофобии, которые часто со стороны кажутся простым ханже­ством. Существует, вероятно, такой минимум наполнения человека эротической энергией или такая степень утонче­ния чувств, за пределами которой соитие становится невы­носимым. Наступает неспособность вступить в него, не впадая в грех блуда. Если это так, то уверенность в том, что половая любовь по сути своей греховна, утвержда­ется у людей такого склада не на отвлеченных теориях, но на личном опыте. И таким людям ничего не остается, кроме как находить подтверждение своему опыту в Писании, и они ищут и обретают - например, в знаменитом: «В беззакониях зачат есмь и во гресех роди мя мати моя». Хотя псалмопевец, в отличие от них, совсем не чурался женщин и под беззаконием, по всей видимости, имел в виду совершенно обратное: именно то, что падшему человеку недостает эротического пыла, доверчивости и самозабвенности для того, чтобы вполне исполнить божественную заповедь о браке и родовой любви.